Если бы я остался... обычным человеком, то давно уже умер от болевого шока... Людям... не вынести такого. Поэтому... повторяю свою просьбу: оставьте меня в покое. Пока. Возможно... возможно, мне станет легче... и я смогу контролировать боль. Хотя бы... контролировать, поскольку избавиться от нее... невозможно. Тогда я смогу... разговаривать с вами или как-то по-другому... общаться. Я уже очень многое могу, а смогу, вероятно, еще больше. И буду помогать вам, и охранять вас и никогда, никогда ни один человек не погибнет больше... по-глупому.

- Но почему вы ощущаете такую сильную боль, Александр, и неужели вам никак нельзя помочь, облегчить ваши страдания? - Вопрос сорвался с губ Бьерна Ларсена, и он даже вперед подался, ожидая ответа.

- Как... как вы не понимаете?.. Ольга, вы должны понять, объяснить им... Или нет - я сейчас приоткроюсь... чуть-чуть... выпущу тысячную или даже миллионную часть боли... и вы не будете больше... задавать глупых вопросов.

Будто сдвоенная черная молния сорвалась с глаз Зорова, и всех присутствующих окатила, испепеляя души и разрывая сердца, волна такой БОЛИ... все вокруг почернело... время застыло, спрессованное в пепел...

Кончилось все так же внезапно, как и началось. Только стонали тягучим послезвучием расстроенные струны душ, которых раскаленным смычком коснулось чужое страдание такой немыслимой силы и остроты.

Зоров лежал в прежней позе, отвернувшись к стене.

Де Виньон, Чалмерс, Ларсен, Шароши, Эйфио, Троекуров и Ли Фунг тихонько вышли из каюты. Последней покинула ее Ольга Уинсток-Добровольская, задержавшись на пороге и долгим взглядом прощаясь с Зоровым. В ее глазах стояли слезы.

- Я догадывалась, какого рода боль терзает Зорова, - тихо произнесла Ольга, когда они вновь сели за стол в "кают-компании". - Любовь его и Джоанны, трагически оборвавшаяся смертью девушки, в которой Зоров винит себя... воистину великие страдания постигли его! А теперь все это помножено, возведено в степень нечеловеческих возможностей.