Он привык. Через полгода бросил практику зубного техника и устроился инженером в лаборатории «Bayer». К тому времени я начал понимать, что он вовсе не был всю жизнь стоматологом. Но о прошлом Мягков говорил редко. Рассказывая что-нибудь из жизни, он хмурился, будто вспоминал чёрно-белый фильм, виденный год назад. А ещё через месяц я неожиданно стал его пациентом.

Ранней весной я пожаловался Мягкову на обострение язвы и кожные проблемы. Стресс. Психосоматика. Чешется, чёрт побери.

— Так ты не нервничай, — с непонятной иронией выдал Мягков.

— Как же не нервничать? — я только развёл руками.

Тогда он отделался общими замечаниями: вздыхал, качал головой и барабанил по столу пальцами. А на следующий день предложил очень странный рецепт. И рецепт сработал. Шла весна, день за днём теплело, а мне становилось лучше. В последние выходные мая лечение подошло к концу. У врача в отставке Алексея Мягкова не было ни кушетки, ни кабинета, где бы можно было поставить кушетку. И мы по обыкновению встретились в пивной. Я размазывал кетчуп по тарелке куском остывшей сосиски и рассказывал, преодолевая неловкость.

— Шеф буйствовал. Шеф кричал и топал ногами. Брызги из его рта долетали до меня через полкабинета. Потом зазвонил телефон. Шеф схватил трубку, рявкнул в неё: «Позже!», и с грохотом впечатал в телефонный аппарат. А когда я перевёл взгляд с телефона обратно на шефа, то увидел, что на его месте сидит глубокий старик.

Точнее это был он, мой лютый директор, но за эти несколько секунд он успел постареть лет на двадцать. Словно бы на него накинулась бригада гримёров и выбелила волосы до полупрозрачной седины, сделала щёки впалыми, проложила морщины на скулах, потушила взгляд и нарисовала на белках глаз мутную плёнку. Редкие зубы и стариковская дрожь начисто изменили хозяина кабинета. Кожа директорского кресла и дубовый стол, оружие на стенах теперь не добавляли важности его фигуре, а смотрелись золотой коронкой на гнилом зубе.