Четверть минуты — и иллюзия растаяла. Конечно, я понимал, что это наваждение, рисунок, но в этой иллюзии была правда, которую я не смог увидеть своими собственными глазами: ведь шеф и на самом деле был старик. Пусть ему было ещё шестьдесят, а не восемьдесят, но возраст становился заметным: и морщины, пусть неглубокие, уже виднелись, и голос чуть-чуть, но отдавал хрипотцой. Надо было лишь заметить. Заметить и почувствовать жалость к этому человеку. А значит, перестать его бояться.

Шеф перевёл дух, уколол меня взглядом из-под золочёной оправы очков и продолжил допрос: мол, кто будет нести ответственность за недополученную прибыль в случае потери доли рынка и всё растакое. Но разговор потёк по-другому. Спустя полчаса я закрыл за собой дверь его кабинета, страшно измученный, но с ощущением победы.

— Значит, жалость вместо страха? — Мягков сосредоточенно водил пальцем по запотевшему боку пивного бокала.

— Не совсем. Понимаешь… раньше я видел комок угроз и власти. А теперь — человека, как он есть. И всё по-другому! Потрясающе. Будто смотря на шахматную доску, видишь разом всю партию — от первого хода до шаха. Когда я заходил к шефу в кабинет, то за креслом сидел Господин Хозяин, Господин Вершитель Моей Карьеры и Господин Доложите-Мне-Срочно. А после — на его месте оказался стареющий бизнесмен, человек, который два десятка лет взращивал межпланетную корпорацию, дорожит каждым её кирпичиком, а теперь слабеет и боится — страшно боится, что ему начнут врать и раскачивать трон. Когда я это понял, в кабинете словно бы зажглась ещё одна лампочка: мне всего-то надо было сделать так, чтобы шеф почувствовал мою к нему лояльность. И это сразу исправило положение. Так что спасибо. Ещё раз спасибо.

Я положил на стол зелёный футляр и придвинул его Алексею. Мягков задумчиво постучал по футляру указательным пальцем, но оставил его лежать. Подошёл официант, и наш разговор прервался.