На следующий день у сослуживцев появились клоунские носы.

Мягков предупредил, что не всегда стоит принимать всерьёз этот «фильтр реальности». Что ж, такой заботливый подход чудо-машинки меня по крайней мере забавлял. Блёстки и колпаки. Розовые кудри и заячьи уши. Чуб Элвиса на лбу консьержа мне тоже нравился. Стены офисов и приёмных покрывались цветами и разноцветными пятнами, за окном ждали джунгли. Посреди совещания совет директоров в полном составе мог превратиться в карапузов. И я нет-нет, да начинал давиться от смеха. Я ощущал себя воспитателем в детском саду или участником карнавала, и мало-помалу, несмотря на мой скепсис, изобретение Мягкова погрузило меня в свой радостно-ироничный мир. Я плавал в огромном бокале шампанского. У меня появился друг — забавный карлик, или, скажем, начальство выделило мне в ассистенты персонального шута. Именно так я это описывал в ежедневных отчётах, которые писал Мягкову по его требованию. Раздражённая вечерняя толпа на улицах и в метро стала роем золотистых шаров, излучающих мягкий свет.

Ещё очки превращали поезда в хот-доги на колёсах, полицейских в Мэрилин Монро, соседскую болонку в четвероногую копию её хозяйки, и — самое главное — убрали с глаз долой саму соседку. Сумасшедше красивая, но деловитая и сволочная, она, если честно, и злила меня больше всего на свете. Теперь, когда на лестничной площадке меня приветствовало едва зримое облако, не имевшее сексуальных форм и надменного взгляда, воспоминания о нервном романе и предательстве ушли в прошлое. Я её простил. Вслед за воспоминаниями ушли боли в желудке.

О женщине я Мягкову не рассказал. Обозначил общими фразами. Мягков понял. И скоро предложил закончить лечение. Думаю, у него самого был подобный опыт, но об этом по нашей общей молчаливой тактичности — мы не говорили.