А я полила герань, стоящую на подоконнике кухни, и не спеша высушив голову феном, оделась. Волосы у меня каштановые, почти как у мамы… правда по структуре — сущее наказание. Периодически завиваются, а выпрямлять их — многочасовой геморрой. Стоя в прихожей перед зеркалом я критически оглядела себя с ног до головы. Выгляжу как снеговик, но ничего, зато не замерзну. Больше всего в своей внешности мне нравятся глаза, серые и бездонные колодцы, как часто говорит о них папа.

— Пока, Тонь — я прощаюсь с домовым перед каждым уходом из дома, а он каждый раз делает вид, что не слышит, спит, или занят чем-то очень серьезным, не требующим отлагательств и тому подобное.

Но на самом деле он просто боится, что останется один, что я уйду и не вернусь к нему. А пока я не появилась в его жизни — он был одинок. Конечно, домовые иногда общаются друг с другом, но это не то. Я его семья, а он — часть моей. Взяв свою школьную сумку, достав ключи и закрыв входную дверь, я улыбнулась. Закрывать было вовсе не обязательно. После моего ухода Тонька каждый раз проверяет все замки, боится, что его украдут. И это на полном серьезе. Дорога до школы занимает у меня не больше десяти минут, этот раз не исключение.

* * *

В школьной раздевалке я никого не встретила, на первом этаже сидел охранник, и стояли дежурившие учителя, спокойненько трепались возле кабинета директора. Сегодня эту почетную обязанность несли учителя младших классов, новенькие, я редко их вижу. Дальше — хуже. Между лестничными проемами и на этажах стояли по стойке «смирно» только дежурившие ученики. Все как будто вымерли, а кто не вымер — делали вид, что их и здесь нет. Зомби, не иначе. Смешно, конечно, что я вспомнила про ходячих мертвецов. Я не посещаю кладбищ. Они просто переполнены всем кем только можно, в том числе и душами умерших, не нашедших покоя.

Первым уроком у меня география. Весь вчерашний вечер, с Тонькой на пару, учила два злосчастных параграфа.