Состояние духа было у Палена тревожное. Вот уже почти полгода не удается получить согласие наследника престола на исполнение задуманного плана. А между тем тучи сгущаются. Давеча губернатор после очередного доклада императору собрался откланяться, но тот вдруг задержал его вопросом: был ли Пален в Петербурге в 1762 году, когда злоумышленники лишили трона и жизни государева отца Петра Федоровича? Он ответил, что был. «А какое участие имели в том, что происходило?» — «Да никакого. Как cубалтерн-офицер, я на коне, в рядах полка, был только свидетелем. Но почему, ваше величество, ставите мне такой вопрос?» — «Да потому, что хотят возобновить 1762 год». И уставился испытующе. Глаза, стеклянные, матово-голубые и в обычное время навыкате, от напряжения вылезли из орбит, шея вздулась горбом, непомерно маленькая головка вздернулась, от скошенного носа остались видны одни ноздри.
Ох и натерпелся Пален страху, чуть было не поддался панике, не бросился в ноги с повинной. Но тогда бы не избежать ему дыбы. Других выдашь — себя не спасешь. Да и, возможно, ничего толком Павел не знает, так, смутные подозрения, проверяет на авось. Как бы то ни было — надо идти до конца. Все эти мысли пронеслись в голове за долю секунды. Бешеным усилием воли Пален взял себя в руки, не обнажился ни малейшим признаком. И ответ нашел неожиданный: «Да, государь, есть заговор, я и сам к нему принадлежу. Мог ли я иначе знать, что замышляется, если б не принимал участия? Будьте спокойны, вам нечего опасаться, я держу все нити в своих руках, и очень скоро вы обо всем узнаете».