Император поверил, успокоился, даже похлопал по плечу и отпустил с богом. И на сей раз выручили Палена находчивость и нахальство. Только надолго ли? Кто-то предупреждает Павла, скорей всего Кутайсов что-то пронюхал. Мудрено ли, если в дело вовлечены десятки людей, чуть ли не вся знать. Теперь медлить дальше смерти подобно, над головой занесен меч дамоклов. Никите Панину хорошо, вдруг подумал Пален завистливо, он в первопрестольной отсидится, а будет удача — прискачет лавры пожинать.

Великий князь встретил его по своей всегдашней манере ласково, обходительно. На вопрос, как почивал, ответил с улыбкой: «Что мне сделается, я молод». Но глаза у него были покрасневшие, лицо бледное, жесты нервические. По всему видно: и ждал он этого решающего разговора, и страшился его.

Александр выслал слуг, попросил жену присмотреть, чтобы никто их не потревожил, и провел гостя в ванную комнату. Здесь они могли говорить, не боясь нескромного уха. Царевич усадил Палена в кресло перед туалетным столиком, а сам сел наискосок, так, чтобы собеседник глаз его не видел. Непрост, весьма непрост, подумал царедворец. Кажется, Лагербиерне, шведский посол в Париже, сказал о нем: «Тонок в политике, как кончик булавки, остер как бритва, и фальшив, как морская пена». Но ведь и мы не дурни.

Пален начал издалека, с иностранных дел. Рассказал о вестях из Парижа: там, похоже, смута на исходе, первый консул прибрал к рукам всю власть, прочие два у него на положении марионеток, ходят слухи, что вот-вот Наполеон наденет себе на голову императорскую корону.

И ввернул:

— Ваш батюшка, когда я ему о сем докладывал, изволили сказать, что-де неважно, кто во Франции царем будет, лишь бы царь был. Весьма опасное заблуждение. Так ведь только поощрить бунтовщиков можно. У монархического правления два главенствующих принципа: самодержавие и легитимность. Поставь последнюю под вопрос, и все покатится. Как в Речи Посполитой, где в свое время додумались королей избирать на сейме.