— Ваше высочество позволит мне говорить с полной откровенностью? — спросил Пален, придав голосу своему патетическое звучание. — Этого сейчас требуют высшие интересы нашего отечества, надежды коего с вами одним связаны.

Александр кивнул.

— Сам я премного возвышен государем, облечен его безграничным доверием, и мне нелегко быть к нему неблагодарным. Но оглянитесь вокруг, все чуть ли не публично изъявляют свое неудовольствие, говорят, что император, как Гарун аль-Рашид, начал господствовать всеобщим ужасом, не следуя никаким уставам, кроме своей прихоти. У всех на устах предостережение графа Воронцова: если это время ужасного бедствия будет продолжаться, мы должны ожидать революции, произведенной чернью. А народная революция у нас была бы страшной, она выдвинет миллионы Стенек Разиных и Пугачевых, по жестокости превзойдет все кошмары, содеянные чернью предместий Сен-Марсо и Сен-Антуан в Париже. Не только все дворянство, но и императорская семья будут уничтожены. Жалко России, кончает Воронцов, ее ждет грустная участь.

Великий князь вскочил, словно ужаленный, быстро заходил по комнате. Походка, как и жесты, была у него изящная, спина прямая, голова чуть закинута назад. Ходили слухи, что он приватно берет уроки у молодого петербургского трагика Каратыгина, как Наполеон — у знаменитого Тальма.

Александр остановился у окошка, помолчал с минуту, потом сказал, не оборачиваясь:

— Поймите, Петр Алексеевич, я сам все вижу и знаю. Да ведь он мне отец.

— Сыновние чувства делают вам честь, ваше высочество. Однако надо брать в расчет и другие соображения. Ваша бабушка, великая наша государыня, отнюдь не из женского каприза намеревалась передать трон внуку, усмотрев в нем достойного своего преемника. Речь лишь о том, чтобы исполнить ее волю, чему в свое время помешала одна только случайность. Вам надо бы отбросить сомнения и утвердиться мысленно в своей правоте и значении своей миссии. Дело ведь идет о спасении России, управление коей не под силу вашему батюшке.