Впрочем, о чем ты думаешь, Величество?

Лохань, она и есть лохань, этой Маньке, наверное, любой покажется за счастье. Лапти не станет носить приличный человек. Кто как ни бомж мог бы приложиться к проклятому? Убожество к убожеству.

Ненависть отпустила, но не рассосалась, а притаилась где-то в глубине его сердца. Боль ушла...

Неужели, все-таки Проклятие, а не Зов?

Но какой в этом смысл? Что могут получить предатели, обратившись к нему с Проклятием? Царицей проклятой не стать -- нет ни знаний, ни древа, ни, на худой конец, партии, богатство не сваляться -- неоткуда, забрали уже давно, доброй женой вряд ли получится -- проклятые болеет всеми болезнями, какие положили на них. Он никак не мог подобрать слово, которое отразило бы глубину его отвращения к проклятой, которая последнее время не выходила из головы. Ненависть с новой силой полыхала на кончике языка, как жгучий перец, вырвавшись на свободу -- скотина, сволочь, мразь, лохань, падаль, паскуда, стерва, отрава, отребье, животное... В каждом слове был недостаток, не было той глубины чувств, которые он хотел бы выразить словом. При одном упоминании о проклятой, накатывал холод и слепая ярость. Он не понимал, как можно так ненавидеть одного человека, но он ненавидел. Но вот что странно: руки его уже не сжимались, как раньше, когда он мог ударом кулака пробить стену.

Вряд ли Проклятие.

И даже если так, что с того? Чтобы Проклятие заработало должным образом, прежде проклятый должен проклясть себя сам -- иначе, не дотягиваясь зримо до проклятого, люди, которые должны ускорить процесс изгнания проклятого на Небеса, увидят лишь пустоту. Но если все же Проклятие, которое прошло мимо взгляда жены, как укрылось от драконов? Мимо драконов ни один проклинающий не проскочил бы, ни свой, ни чужой, и в Зове ему разобраться не трудно, отсекая пришельцев.