Не приемля цивилизацию, Лао-цзы отвергал и самую верную ее спутницу – войну. Война для него – печальнейшее событие, ибо мудрый правитель, утверждал он, должен всячески избегать военных действий. «Яростные сражения и многие победы – верный путь к гибели государства», – утверждается в древнем даосском трактате «Вэнь-цзы». Тем не менее мудрость пацифиста Лао-цзы оказалась со временем чрезвычайно плодотворной для китайской стратегической науки, и именно потому, что даосизм был равнодушен к обыденной морали, но учил духовной самодостаточности мудреца-правителя. Мы открываем здесь еще одну сторону того парадокса китайской стратегии, с которым уже сталкивались на примере конфуцианства: способность ничего не желать «для себя» наилучшим образом обеспечивает успех в мире. «Метафизические» качества даосского мудреца как-то незаметно, совершенно ненасильственно преломляются в принципы практической политики: его сокрытость в «утробе Пути» становится полезной скрытностью стратега, его пребывание у «начала вещей» дает ему дар предвидения, его «недеяние» позволяет извлекать максимальную пользу из естественного хода событий, а «чистый покой», взращиваемый благодаря «опустошению сердца», делает его особенно чувствительным к переменам во внешнем мире. Всем этим чертам даосского мудреца было уготовлено стать краеугольным камнем китайской стратегии, которая вся исходит из наличия непреодолимой грани между стратегом (который всегда есть одновременно мудрец и правитель) и «обыкновенными людьми», неспособными понять глубину мудрости предводителя. Подобно конфуцианскому мужу, даосский мудрец (прежде всего мудрый правитель!) не позволяет борьбе частных интересов затемнить «великое единство» Пути, ничем не проявляет себя и воздействует на своих подданных опосредованно, даже незаметно для них самих.