– Ну, знаешь! Вот и целуйся с этими мудрецами!

Шляпников сам не понял, для чего и как ляпнул эту глупую, почти детскую фразу. Однако, слово – не ветер, выпустишь – не поймаешь. Иван всем своим существом ощутил, что не только выпустил Джина из бутылки, но и вытянул из той проклятой ямы геморрой на свою, извините, мягкую часть тела. Подтверждения его опасениям не заставили себя ждать.

– Заметь, милый, не я это предложила.

Майя медленно, по-кошачьи, на четвереньках подползла к старшему Шляпникову, который неподвижно сидел на том самом месте, на которое сын накликал себе беду. К удивлению двух сторонних наблюдателей, которыми стали Шляпников младший и Тыква, Идиш притих, как под гипнозом крупной рептилии, которая подползала к своей жертве.

– Идиш, милый, а ты очень даже ничего мужичок, – прошептала Майя в самое ухо профессора.

– К-к-как? – сипло каркнул Шляпников старший.

– Ты хочешь знать как? А вот так, Диаматович!

Майка обвила его шею руками и повалила профессора на песок, начав удушение бесконечным поцелуем. Два оставшихся Ивана, закаменели на своих жоу-па (в переводе с монгольского «жоу-па» – подстилка для сидения). Как два истукана они, не мигая, наблюдали за происходящим. Иврит первый дал себе команду «отомри».

– Мять твою кашу! К-к-ва-а-ак!.. Тебе не стыдно! – встрепенулся Тыква, словно цапль заглотивший лягушку.

К удивлению истуканов ничего не изменилось. Идиш не отбивался, а распластался на песке, словно парализованный ядовитой слюной, напавшей на него хищницы.

– Папа?.. Ты там живой? – робко поинтересовался Иван.

– У-гу… У-гу… – словно филин в ночи отозвался Идиш.

– Что значит «у-гу»? – неистово заорал Иван. – Я тебе все перья повыдёргиваю, старый развратник!

– Иван, не груби отцу!.. Сопляк!

От последнего своего уточнения Иврит оторопел. Он никак не ожидал от себя такой смелости, но он должен был отомстить младшему Шляпникову за «старого» развратника. Тыква хорошо помнил, как они были молоды и прекрасны, правда, очень давно.