— Джек? Джилли? — гремит сверху голос Билла, и они оба вздрагивают. — Вы чего там делаете?

— Ничего, — отвечает Джилли.

— Вы что, подрались?

— Нет!

— Это хорошо, что нет. Вы мне здесь нужны. Оба, и живо!

— Уже идем! — Она приседает перед Джеком и шепчет: — Джек?

— Ничего, все в порядке, — с трудом говорит он, все еще не открывая глаз, не поднимая головы. Шипение в ушах стало тише, головокружение ослабло. А пульсирующая боль в руке теперь как ритм прибоя на далеком берегу. — Мне только посидеть минутку надо.

Она разжимает пальцы, выпускает его.

— Боже мой, ты едва не отрубился. Что с тобой такое? Заболел, что ли?

— Не знаю.

— Может, это у тебя сотрясение или что-то вроде? Ты головой о дно не стукнулся, когда тебя с ног сбило? Может, тебе к доктору стоит…

— Нет. Ты никому не говори, Джилли. Все в порядке.

— Мне-то ты лапшу на уши не вешай, Джек Дун! Забыл, с кем разговариваешь? Я же тоже это почувствовала. Хоть немного.

Он поднимает глаза:

— Что ты почувствовала?

Синие глаза на лице, настолько скрытом в тени и от этого кажущимся каким-то старым — несколько мгновений он видит глядящее на него юное лицо Джилли, а на это лицо наложена прозрачная маска, как при двойной экспозиции кадра: нечеткая, не наведенная на резкость.

— У тебя кровь, — говорят обе Джилли одновременно. Иллюзия дрожит, словно мираж, и исчезает, лицо постарше уходит, впитывается в юношеское.

— Чего?

— Из носа.

Она протягивает руку, но он успевает раньше.

— Черт!

То, что блестит на тыльной стороне пальцев, непохоже на кровь. Скорее какая-то жидкая форма темноты.

— Больно?

— Нет.

— Папа увидит, точно решит, что мы подрались.

— Помоги мне залезть в душ.

Он ни минуты не может больше на себе это терпеть, будто эта штука может полезть вверх по руке, обернуть его, проглотить…