— Неудивительно.

— Что неудивительно?

— Что плохое снилось. — Взял кусок хлеба, откусил. Повторил с мясом. — Когда я в душу кому лезу, и бодрствующему ужасы мерещатся. А после тех трав, что ты выпил, и колдовать много не надо.

Я обмер. Причем как-то двойственно. Дикий ужас шел откуда-то из здешней памяти, например, из виденного еще одиноким в своем теле Краем случая, когда колдун, подойдя, взглянул в глаза огромному орку из купеческой охраны, перепившемуся какой-то гадости и начавшего, хохоча, рубить рабов-рыбаков на пристани. Отчего тот упал в похожем на эпилептический припадке. А когда перестал биться — умер. Вновь закачанная память не дала старой воздействовать на организм, например, наложив в штаны, однако тоже не осталась абсолютно спокойной. Причем не от мыслей о принятых внутрь местных аналогах ЛСД, каких-нибудь мухоморов. Напротив, сильное душевное волнение начало прямо толкать руку к лежащему на столе ножику, дабы решить проблему страха-ужаса радикально. Остановили остатки разума, обосновывающиеся абсолютно спокойно жующим колдуном. Несколько прийти в себя дала время сестренка, вылетев из кухни с огромной чашкой мяса с лежащими на них кусками хлеба и кувшином с взваром-компотом. Осталось только окончательно успокоить нервы хлебом насущным.

Колдун как ни в чем ни бывало продолжил:

— Кто и умирает, бывает. Если глубоко и долго гляжу.

Оставалось только ответить:

— Так зачем до смерти-то доводить?

— А зачем с ума сошедшему жить? Всю жизнь под себя ходить, родных не узнавая?

— Чем я-то такое внимание заслужил? Ты же в пещере сказал, что все в порядке?

Старик блеснул умными глазами и улыбнулся:

— Тебе никогда не говорили, что язык твой — источник бед твоих?

— Мне нет, — проявил я некоторую нервозность. Поскольку этого только Краю не говорили.

— Ну так знай отныне.

— Надеюсь, все, что нужно было рассмотреть, увидел? Больше я твоего внимания не удостоюсь?