Он опустил руки и заговорил спокойным голосом.

— Мы должны делать то, что предопределено нам не только программой, но и совестью, моралью. Наша цель — помочь человеку в его жизни, в сохранении его здоровья, разума. Но если никакие средства медицины не могут отвратить смерти, то врач должен отступить. Есть же священные пределы… Вам, может быть, покажется странным такой взгляд…

— Да, у нас взгляды на роль науки разные, — согласился Галактионов. — Но в ваших взглядах я не вижу последовательности. Помнится, вы с одобрением отзывались об идее Джона Лаймена, который предлагал заморозить человека до твердого состояния для полета в космическом снаряде. Ведь что такое превратить человека в ледяную статую, а потом оживить?

— Замороженный, но не труп — разница большая, а вы ее не видите. Потому что есть христианская цивилизация и есть…

— Коллега, — улыбнулся Галактионов, — мы договорились не касаться политики.

— Я не касаюсь, — ничуть не смутился Доминак. — Я хочу сказать, что есть мораль и аморализм.

Шельба хлопнул в ладоши, поправил высунувшиеся из рукавов манжеты, раскинул руки, обращаясь к Доминаку и Галактионову:

— Дорогие коллеги, продолжим разговор по существу дела.

— Это и есть суть дела, все сводится к морали, — сказал Доминак.

Галактионов отпарировал:

— В вашем выводе нет логики.

— Есть. И я докажу, — снова повысил голос Доминак. — Де вушка лишила себя жизни. Я осуждаю самоубийство. Пусть ей на том свете будет хуже…

— Куда уж больше. Дойти до того, что в семнадцать лет вскрыть себе вену.

— Пусть. Но человек сам себе судья. И сколько она пережи ла, сколько страдала, мучилась, прежде чем решилась на это! И вот наконец решилась… Нужда, мучения, страхи — все позади, она умерла. Может быть, душа ее уже летела в рай. Не смейтесь над этим, безбожный вы человек! Да, в рай… И что же вы сделали? Вы вернули ее к прежним мучениям. Это морально?