Дернув за собачью бирку ее имени, он тут же его забыл.

Джил сказала:

— А мы думали, что ты убежал.

— Я попытался сделать это.

— Ну, и что?

— Ты же знаешь, какая сложная вещь эти выходы? Они ведь специально поставлены, чтобы не пропустить внутрь никого, ну, например, с пистолетом.

— Говоря это, Рон постоянно расчесывал пятерней свою гриву, но она не становилась аккуратней. — Ну так вот. Все выходы заблокировались. Должно быть, они замкнуты на тот же лучевой канал, что и полицейские глаза. Я на это не рассчитывал.

— Ну, значит, мы заперты, — сказал я. Это было уже неприятно. Но в самой глубине я чувствовал легкий холодок приключения, который постепенно приближался к моему животу. — И как долго, ты думаешь, они…

— Ничего определенного сказать не могу. Им придется каким-то образом сначала поставить новые глаза. Потом починить лучевую систему питания, да еще и сообразить, как это я свернул им всем головы. Да еще и изменить устройство таким образом, чтобы подобное больше не повторялось. Я думаю, что кто-нибудь уже наверняка растоптал глаз, который я переделал. Но ведь полиция не знает об этом.

— Ой, да они просто пришлют сюда немного полицейских, — сказала Джил. — Ты только посмотри вокруг.

Повсюду, куда хватало глаз, лежали золотистые обломки. Ни одна полицейская система не осталась целой. Только совершенно безумный полицейский теперь рискнет войти в Парк Свободы. Не говоря уже об ущербе, который будет нанесен самому духу Парка, стоит в нем появиться хоть одному полицейскому.

— А жаль, что я не прихватил с собой пакетик с завтраком, — сказал Рон.

Справа от себя я вдруг заметил вуаль — длинную змею сияющего синего бархата, вуаль, висящую на высоте пяти футов, словно кто-то проложил через воздух ковровую дорожку. Я не стал кричать, или тыкать пальцем, или еще что-нибудь. Это могло очень обидеть Рона.

Рон не видел вуали. Он оживленно говорил:

— Лично я по-своему даже рад, что все это произошло. Я всегда считал, что анархия может оказаться очень жизнеспособной формой существования общества.