Старые сомнения и страхи хлынули потоком, и он сидел, согнувшись под их тяжестью. Казалось бы, подумал Езекия, к ним пора и привыкнуть, поскольку они не оставляли его с самого начала (и других тоже), но их острота не притупилась, и они по-прежнему разили его в самое сердце.

Отнюдь не уменьшившись в силу привычки, они с течением времени лишь становились острее, и, потратив столетия на изучение подробнейших комментариев и пространных писаний людских теологов, он так и не нашел ответа. Не является ли это все, с болью спрашивал он себя, не более чем чудовищным кощунством? Могут ли существа, не имеющие души, служить Богу?

Или, быть может, после стольких лет работы и веры у них появились души? В глубине самого себя он поискал душу (он делал это не в первый раз) и не нашел. Даже будь она у меня, размышлял он, как же ее узнать? Из каких составных частей складывается душа? Можно ли, в сущности, как-то ее обрести или надо с ней родиться — а если верно последнее, то какие генетические модели принимают в этом участие?

Не присваивает ли он себе со своими товарищами-роботами (со своими товарищами-монахами?) человеческие права? Не стремятся ли они, в греховной гордыне, к чему-то, предназначенному лишь для людей? Входит ли — входило ли когда-нибудь — в их компетенцию пытаться поддерживать человеческое и божественное установление, которое люди отвергли и до которого теперь, возможно, даже Богу нет дела?

Глава 3

После завтрака, в спокойной тишине библиотеки, Джейсон Уитни сел к столу и открыл переплетенную книгу записей, достав ее с полки, где стоял длинный ряд точно таких же книг. Он увидел, что последнюю запись сделал более месяца тому назад. Да и не было, подумал он, особой причины что-либо записывать.