— Право же, мне жаль огорчать вашу очаровательную сестру, но молодой человек в вашем положении должен проявлять большее усердие. Вы уволены, сдайте все дела в канцелярию, — манжет безупречно чист, еще бы! ведь у старшего секретаря денег на прачку хватает, не нужно застирывать ночью единственную рубашку… Чиновник не отрывает взгляда от тонкого кружева, и Ванру не остается ничего иного, как покинуть кабинет, глотая проклятья. Роскошная Нинон по старой привычке размахивает руками перед носом непутевого братца, забывая, что тот успел вырасти со времени их детских потасовок и его уже не наградишь оплеухой от всей души. В минуты раздражения чинная супруга старшего судьи третьей окружной управы столичного города Сурема забывала хорошие манеры и превращалась в то, чем и была изначально — крикливую деревенскую бабу:

— Я выписала тебя из грязной, вонючей дыры! Накормила, одела, вывела в свет! Я выпросила для тебя место! Я, знатная дама, обхаживала эту жирную свинью (что не соответствовало истине — и знатность Нинон, и полнота старшего секретаря были сильно преувеличены), и все ради тебя! Для меня родная кровь что-то значит! Не то, что для некоторых! И вот как ты отплатил! Какой позор! Вон из моего дома и чтоб ноги твоей тут не было!

И Ванр, наконец-то высказав сестрице все, что думает и о ней, и о её весьма непочтенной матушке, хлопает дверью. Мать Нинон была первой женой отца Ванра — простой крестьянкой. Зажиточный отец дал ей неплохое приданое: хватило соблазнить промотавшегося дворянина, но восстановить разоренное поместье так и не удалось. Размышления о будущем как раз успели довести молодого человека до картин разбоя на большой дороге, когда неожиданное озарение вернуло его в настоящее. Ведь выносить книги из читального зала нельзя — даже переплетчик работал в углу, за ширмой.