Щелчок кнута — и соперники сорвались с места. Жесткая земля задрожала под их копытами, эта дрожь передалась камню, на котором сидел он. Пестрое облако скакунов хлынуло по пологому склону в долину, весь табун выбежал на край обрыва, чтобы лучше видеть гонку. Опасно, ох, опасно мчаться что есть силы под уклон — он это понял только тогда, когда один из кентавров споткнулся в общей толчее и покатился по склону вслед за убегающими соперниками. На мгновение у него захватило дух — он так увлекся гонкой, что его чувство опасности изменилось, стало таким же, как у ее участников, — но упавший кентавр поднялся на ноги и пустился в безнадежную погоню за остальными.

А кентавры были уже в долине. Со всех ног они мчались к камню, у которого стоял наблюдатель. Несколько самых сильных начали отрываться от общей толпы, но среди них пока было невозможно угадать лучшего. И этот красавец гнедой мчавшийся сейчас на полгруди впереди остальных, и настигавший его вороной чуть старше других участников, и огненно-рыжий, рвущий копыта вслед за ними, и двое серых рядом с ним, похожих друг на друга, как братья. Единой группой они обогнули скалу и полетели через долину к подъему.

Он неотрывно следил за этими пятерыми, упиваясь скачкой. Он не мог бы сказать, кому из них он желает победы, — кто бы ни пришел первым, он порадовался бы за победителя и огорчился бы за остальных. Редко случалось творцам, привыкшим менять и переделывать свои творения, ощутить такую безусловность, окончательность происходящего. Это сознавали и соперники, вкладывая себя в скачку так, словно она была первой и последней в их жизни.

Кентавры пронеслись сквозь долину и начали подниматься обратно на плоскогорье. Длинная, тянущаяся наверх вдоль склона тропа была достаточно широкой для обгона, но сейчас по ней грудь в грудь бежали двое — вороной и гнедой, достигшие ее первыми, а остальные трое были вынуждены оставаться позади. Изнурительный подъем был главной проверкой выносливости бегунов, и двое серых начали понемногу отставать.