– Во придурки! – взревел, хватаясь за голову, Монголу, известный в прибрежном квартале энтузиаст рыбной ловли. – Когда это скат на сгнившее мясо летом шел-то? Ну карлы, ну извращенцы! – Зажав нос, он тяжело потопал прочь от кормы, наступил мне на ногу, ухватился за протянутую руку матроса и взобрался на катер. – Отчаливаем, однако!

Лодка качнулась, зачерпнув воды, и я вцепился в борта.

– Скат – на гнилое мясо?! – донесся из сумерек возмущенный голос Монголу. – Уроды! На мясо сом идет. И не летом, а весной. И только на мелководье! И не на мясо, а на сыр заплесневевший! Воры, бандюги, контрабандисты, вот и занимались бы своим делом, так нет – ската на мясо летом ловить вздумали! – Зашумело гребное колесо, катер начал отплывать, а голос таможенника все звучал и звучал, постепенно стихая: – Не, ты слышал, Газабой, ската на мясо летом?.. Идиоты…

Вытащив руку из-под куртки, где у меня висели ножны с коротким, тонким и очень острым стилетом, я сказал братьям Грецки:

– Все, гребите.

Лодка уткнулась носом в торговую баржу как раз там, где располагалась лавка лепреконов. Агати уже поджидал нас – я различил на фоне звездного неба его голову, потом раздался скрип, и рядом со мной опустился привязанный к толстой веревке крюк.

– Цепляй, – сказал Агати.

– Поверните, – приказал я Арке и Яни. – Так не дотянуться.

Они развернули лодку; я, волоча за собой крюк, перебрался к корме и зацепил его за сеть. Братья тем временем выбрасывали в воду рыбьи потроха из корзины. Когда с этим было покончено, я перебрался на баржу и помог Агати вращать рукоять лебедки. Раздался шум льющейся воды, когда груз, лежащий в сетке, показался над волнами. Веревка натянулась; Яни с Аркой вцепились в большой сверток парусины, перетянутый крепкими шнурами, и перевалили его через борт.

Спустя минуту груз оказался наверху. Мы находились в узком закутке между задней стеной лепреконской лавки и бортом баржи.