– Он не понимает по-нашему, – отозвался офицер.
– Так переведите! А то я боюсь пропустить зрелище!
Боль отступала, но очень неохотно. Петр судорожно дышал, закрыв глаза и вцепившись пальцами в подлокотники. Когда сумел поднять веки, то на лице бригаденфюрера увидел откровенное удовольствие. Азиат всё так же улыбался.
– Ты понял? – спросил допрашивающий офицер. – Понял, что с тобой будет, если не будешь отвечать? Повторяю вопрос – сколько русских войск в Вене?
– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия, – прохрипел Петр, ухитрившись при этом издевательски ухмыльнуться.
– Швайн! – кулак офицера, затянутый в перчатку, пришел в соприкосновение с челюстью Петра. Было больно, но после предшествующих мучений – вполне терпимо.
– Спокойнее, герр Хольтц, – сказал морщинистый. – Пусть наш тибетский
Вновь зазвучала незнакомая речь. Петр закрыл глаза, готовясь к боли.
Пальцы-сучки на этот раз коснулись шеи. Последовал ряд нажатий, и позвоночник словно вспыхнул. Яростное жжение распространилось по всей его длине, проникло во внутренности, где заполыхал настоящий пожар.
Петр изо всех сил сдерживал крик, что рвался из горла, как птица из ловушки. Руки и ноги дергались, а стальная полоса на лбу впивалась в кожу, говоря о том, как напряжена шея. Будь путы менее прочными, пленник наверняка разорвал бы их.
На этот раз боль не проходила дольше. Когда Петр смог открыть глаза, он чувствовал себя так, словно его долго и беспощадно били. Болезненные ощущения остались почти в каждом органе…
Лица окружающих сквозь пелену боли казались неправдоподобно большими и какими-то плоскими, словно блины.
– Ну что, будешь отвечать, русская сволочь? – каркающим голосом произнес один из блинов.
Петр улыбнулся и ответил как можно громче:
– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия!
Следующего прикосновения он не ощутил, просто мир вокруг исчез, а тело швырнуло в черный океан боли. Его волны причудливо швыряли то, что осталось от капитана Советской армии, и в ушах безостановочно звенел чей-то вопль, похожий на вой.