— Тьма бы их поглотила, — зло прошептал Илья Никитич, доставая из ящика пулеметную ленту. — Каждый раз волокут на себе какое-то дерьмо, соплежуи хреновы! Патроны они берегут!

Новичок, имя которого было Андрей, украдкой взглянул на начальника заставы и пришел к выводу, что к концу смены тот уже выглядел не ахти. И хотя сегодняшнее дежурство выдалось даже чересчур тихим, Стахов выглядел так, будто единолично отбил наступление орды зомби. Сказывались то ли изнурение от последних дней, то ли еще что, но комбат сейчас казался ему совсем не тем человеком, с которым он заступил на дежурство двадцать часов назад. Еще бы, ведь тогда он величаво прохаживался по заставе длинными мерными шагами, не давая уснуть ни ему самому, ни тем двоим, что боролись со сном на другой точке. Подбородок приподнят, плечи расправлены, спина прямая как гладильная доска, а глаза — лишь узенькие щелочки, следящие за каждым движением, за каждой тенью, возникшей в пределах заставы. Теперь же его лысая голова плотно припала пылью, как у того бюста вождя из прошлого, которого однажды ради шутки прихватили с поверхности вояжеры, изуродованное шрамами лицо перекосилось в ядовитой ухмылке, навевающей страха больше, чем приоткрытый заслон в шлюз, а во взгляде вместо привычных требовательности и бдительности, читалась усталость и плохо скрываемая тоска.

Ему не мешало бы отдохнуть, — подумал Андрей, подсчитав в уме, сколько же суток Илья Никитич ходит в наряды: — Вчера на восточной, позавчера на юго-западной… Дня три точно, может даже и все четыре, хотя должен был лишь дважды за неделю».

Смысл этих изнурений Андрею не был ясен, понял он лишь одно — долго тот так не протянет. А Стахов, будто услышав о чем думает его малолетний подчиненный, приложил последние усилия, чтобы согнать с себя явные и так неприсущие ему симптомы усталости. Провел ладонью по лицу, закрыв глаза, встряхнул головой, потом быстро заложил ленту в пулемет и, клацнув затвором, повернулся к салаге прежним, строгим видом.