Качаются медленно чаши.

Ты - мертв, но как будто живой.

Мечтавший о родственном взгляде,

нашедший его наконец,

ты проклят, но - внутренним адом

и лишь - до скончания дней.

И чтоб ты ни сделал, двойник твой,

без радости и без стыда,

ответит плевком на молитву,

молитвой - на страстное "Да!"

Как будто меж вами двоими

неведомые мастера

щит зеркала установили,

возможность отняв выбирать.

Кто первый, кто здесь хороводит?

Ты? он? - много ль разницы в том?!

Судьбы нерожденная двойня,

вы - куклы, вы - выдох и вдох.

И зеркало ты не обманешь.

Себе, что ль, соврать от тоски?..

Но - "делай, что должен"! - и маску

наотмашь ударь, чтоб - в куски!..

По вздоху, по мысли, по стону

из тела уходит судьба.

И вы, разорвав обреченность,

уходите тоже.

...И только

осколки зеркал на гробах.

* * *

Уже возвращаясь в зал, слышишь за спиной легкий перебор лютневых струн - и надеешься, что Петеру Сьлядеку возвращаться к читателю будет легче, чем рыжему Одиссею Лаэртиду - к самому себе.

* * *

В этом театре лечат: словом и делом, превращая одно в другое.

Поэтому не удивляюсь, когда на сцене появляется безымянный доктор и начинает лечить безымянного же персонажа. Под их пальцами текут и принимают новые обличья вещи и люди - какое значение имеет в таком случае набор звуков, давно ставших для нас бессмысленными? Конечно, будь здесь Называла... но Называлы пока нет. По сцене скачут големчики и зверики, скучают у кулис охранники, ограда между зрительным залом и подмостками кажется вполне надежной, - смотрим. Как смотрим по телевизору очередной ужастик, поставленный по роману Стивена Кинга: "Ну, напугай нас! (Мы-то знаем, что всё это не взаправду - пугай, не пугай").

Здесь пугать, кажется, не собираются. Вообще тем, кто за оградой, не до нас, у них свои проблемы. Один, тот, что считается пациентом, хочет домой. Другой - доктор - тоже хочет домой, но, в отличие от пациента, не знает, где находится этот дом.