И сейчас он глядел на нее, как ребенок смотрит на мать, зная, что она бессильна ему помочь, но все еще надеясь.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Закон, Колль. – Марис вздохнула. – Ты же знаешь, нельзя нарушать традиций. Если бы у нас был выбор, мне бы достались крылья. Я бы стала летателем, а ты – певцом. Мы бы оба гордились тем, что делаем, и делаем хорошо… Мне будет тяжело смириться. Я так хочу крылья! Я владела ими, и мне кажется несправедливым, что сейчас их отбирают, но, может быть, это правильно, а я просто чего-то не понимаю. Люди, гораздо мудрее нас, решили, как все должно быть, а мы упрямо, по-детски, хотим все по-своему.

Колль нервно облизнул губы:

– Нет!

Марис вопросительно взглянула на него.

– Это неправильно, Марис. – Он упрямо тряхнул головой. – Совершенно неправильно! Я не хочу летать! И не хочу отбирать у тебя крылья. Какая нелепость. Я причиняю тебе боль, но не могу обидеть отца. Как я ему скажу? Я его сын и все такое… я обязан принять крылья. Он не простит мне отказа. Но нет ни одной песни о летателе, который боялся бы неба, как я. Настоящие летатели бесстрашны, значит, я просто не создан для этого.

Марис заметила, как у него дрожат руки.

– Не волнуйся, Колль. Все будет в порядке. На самом деле всем поначалу страшновато. И мне тоже… – Она солгала, чтобы успокоить брата.

– Но это несправедливо! – захныкал Колль. – Я хочу петь. А если меня заставят летать, я не смогу научиться петь, как поет Баррион. Зачем мне крылья? Марис, почему не тебе, раз ты так хочешь летать? Почему?

Марис, сама чуть не плача, смотрела на брата затуманенным взглядом и не находила ответа ни для него, ни для себя.

– Не знаю, малыш. Так было всегда, и, наверно, так должно быть…

Они долго сидели при свете свечи напротив друг друга, беспомощные и униженные. Говорили и говорили все об одном и том же. Два человека, пойманные в сети традиций, что были гораздо старше их обоих. Традиций, смысл которых они не могли понять…