– Как? - пугается Инженер. - Как это? Я с вами. Я один не хочу больше…

– Отставить споры, - Полковник командует. - Все на борт!

– Не взлетим. Хотя, может, и взлетим… - Инженер успокаивается, у него даже перестают дрожать губы. - Давайте уже, черти.

Последним через борт переваливается Лев Соломонович. Отец Михаил освобождает ему место на низенькой скамеечке, сам пересаживается к горелке. Милка мнётся внизу и думает, что надо будет перестирать бельё и вытряхнуть матрасы, прежде чем вернуть их на место. Ещё она думает, что так и не призналась Полковнику, и уже, скорее всего, не успеет.

– Людмила, что вы там топчетесь? Долго ждать? - кричит Полковник, перевалившись через край.

Милка думает, что пластинку с «бессаме мучьо» жалко оставлять, но на Кубе наверняка найдётся похожая. Полковник протягивает руки, и Милка доверчиво опирается на них и оказывается внутри. Над её головой плещет маками каландрированный капрон, из которого можно пошить галстуки для тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч пионеров, а пальцы её зажаты в тёплых пальцах Полковника. Воздух вокруг с треском разламывается на куски, или это хлопает раздувшийся пузырь над дирижаблем?

– Отлить надо, - сипит новенький и вопросительно смотрит на капитана.

– Ну, останови.

Капитан трудно поднимается, трёт веки, вздыхает. Старлей новый и просто старлей отбегают метра на три, и капитан злится, потому что раньше при старшем по званию так себя не вели, что вся эта демократия до добра не доведёт и что прижучить состав не мешало бы. Но потом у капитана поёт мобильник, и ему приходится зайти за машину, потому что жена нервничает и слишком кричит в трубку. Капитан слушает, соглашается, опять слушает и вдруг замолкает. И закрывает крышку. И смотрит в небо.