Дети были довольны, ткачихи спокойны, а мануфактура перевыполняла план по производству набивного ситца и каландрированного капрона. Из ситца шились платья в ромашку, из капрона делались флаги и пионерские галстуки. Управление щедро делилось с юными ленинцами излишками продукции, и каждый год перед началом первой смены старые занавески во всех корпусах заменялись свежими, похожими на гигантские маки. На закате лагерь полыхал оконными проёмами, словно кто-то взял и перекроил мечту Ассоль в красный капроновый кошмар.
Когда Милку вызвали в отдел кадров и попросили - «вы женщина несемейная - проживаете в общежитии, что вам терять?» - поработать зимним сторожем в «Алых парусах», она согласилась сразу. Милкина соседка по комнате собиралась замуж, в женихах ходил свой - фабричный, и комнату вполне можно было перевести в разряд семейных. Милка не любила путаться под ногами, а тут ей предлагали целых десять гектаров свободной жилплощади. Она забрала из общежития проигрыватель, коврик «Три медведя» и горшок с алоэ и села на электричку. Лагерный завхоз сдал ей имущество, а сам вернулся в город, пожелав удачной вахты и пообещав изредка наведываться. А потом никто не приехал. Сначала Милка ждала завхоза с зарплатой, потом, уже летом, хоть кого-нибудь, потому что отмывать окна и стены в шести корпусах, столовой, изоляторе и подсобках Милке было почти не под силу. Но Милка справилась, она даже высушила матрацы, побелила бордюры и рассадила флоксы по клумбам; правда, не стала красить забор, потому что не нашла краски, а та, что стояла в каптёрке, засохла и покрылась плесенью. Но прошёл июнь, июль, начался август, а лагерь всё пустовал. Милка собирала граблями кленовые листья, сваливала их в кучи и думала, что костры лучше жечь по ночам, потому что так красивее.