Они почти не разговаривали. Милка изнывала от любопытства и почти девичьего стыда, а Полковник предпочитал отмалчиваться. Вечерами Милка отпирала Ленинскую комнату, жалась в кресле, глядя, как Полковник крутит переключателем «Рекорда» и бледнеет. Посмотрев новости, Полковник поднимался и уходил в столовую, где Милка устроила ему постель, а она всё сидела, не решаясь поставить пластинку с «бессаме мучьо».

Однажды осенью Полковник надел отглаженную рубашку, кивнул встревоженной Милке и ушёл. Милка постирала пододеяльник и простынь в ромашку, а потом села ждать. Хлеб и сахар закончились, но Милка всё не решалась сбегать в сельмаг, потому что Полковник мог вернуться. Он и вернулся. Вернулся тогда, когда не осталось даже пшёнки, и Милка, стыдливо алея, водрузила на стол отварную картошку «сегодня так, а завтра я за маслом сбегаю».

– Это старший сержант пограничных войск, - отчеканил Полковник.

Очень лысый, очень пожилой и не совсем трезвый мужчина с чемоданчиком в дрожащих руках мялся в дверях столовой.

– Проходите. Я вам сейчас матрас принесу из вожатской. Можно вас и в корпусе устроить, но тут сподручней. И вода есть, и удобства, и покушать рядом, - засуетилась Милка.

Сержант присел на низенький стульчик, зажал чемодан между не по погоде хлипких сандалет, заулыбался.

– Да я ничего. Как старший по званию прикажет.

– Отдыхайте. А вы помогите товарищу обустроиться, Людмила, - распорядился Полковник, и Милке вдруг стало так безысходно счастливо, как не было никогда за все её сорок с лишком лет.

Они бродят по полутёмной столовой, прислушиваясь к скрипу веток за окном. Полковник уехал ещё вчера и с минуты на минуту должен быть здесь - последняя электричка прогудела уже минут сорок назад.

– Тушёнки ещё этой не хватало, - течёт желчью Инженер, ковыряясь в моторе, снятом с бензопилы. Осиротевшая пила, последняя из четырёх, украденных Львом Соломоновичем с лесопилки, скалится нержавеющими резцами, точно мёртвая акула.