Каждый раз Кайл намекал, что нарушение контракта потянет за собой судебное разбирательство и тягостное, но неумолимое расставание с объектом его пылких чувств (которые для меня лично всегда были сомнительны). Каждый раз Мэтт несся рыдать в мою жилетку и выколачивать из меня новую повесть для устранения угрозы безденежья. Повесть обычно он получал, дядюшка Джулиус успокаивался, а черные глаза и совершенный греческий профиль Кайла оставались для Мэтта таким же эталоном совершенной красоты, как и его безрифменная блеклая писанина – эталоном таланта.

"Похоже, вечеринка удалась", - небрежно проронил Кайл, подхватывая бокал Мэтта и беспардонно выпивая из него половину коктейля. – "Никогда бы не подумал, что эта развалюха вызовет такой ажиотаж".

Эта колкость была для Кайла обычным делом. По непонятным причинам, он иногда ревновал меня к Мэтту, или же искусно изображал ревность. Мэтт от этого приходил в бурный восторг, а я – в крайнее раздражение. Вот и сейчас я, не испытывая особой любви к новому жилищу, мгновенно встала на его защиту только для того, чтобы ответить этой бледной тени замшелого постмодернизма.

"Почему же", – ядовито заметила я. – "Я нахожу это местечко весьма вдохновляющим. Мы с Мэттом уверены в том, что роман, написанный в такой замечательной атмосфере, не менее полугода продержится в списке бестселлеров".

"Это местечко, моя милая", - Кайл прекрасно знал, что я не выношу подобное обращение с его стороны, – "выглядит достаточно жалко, если не сказать – глупо. Никакой инфраструктуры", - он оглядел нас с гордостью человека, понимающего значение такого сложного слова. – "К тому же тут полно всякого хлама, который ты будешь выбрасывать еще много лет".

"Мне нравится копаться во всех этих полувековых антиках, если ты это имеешь в виду, Кайл. Кстати, о старом хламе: Айрис упомянула о том, что твой последний, то есть, позапрошлогодний сборник получил во Франкфурте премию Серебряный Пфук, то есть, э-э-э… Пфуш*?… Прости, запамятовала. Мне никогда не давался немецкий".