В случае острых приступов одиночества Гарри мог поговорить с Буклей. Она всегда его внимательно выслушивала, аккуратно пощипывая клювом за ухо в знак одобрения, да ведь и это всё было не то. Букля не умеет разговаривать: дать совет, ободрить, похвалить, объяснить. Был бы у него хоть какой‑нибудь захудалый пятиюродный дедушка – Гарри ни на минуту не остался бы с Дурслями. Он был безумно рад, что они уезжают. Терпеть ненавистное семейство становилось все труднее.

— Остаёшься, да? Остаёшься! – мерзко хихикал утром Дадли, примеряя обновку – гавайскую рубашку как минимум 56–го размера, – остаёшься в этом дурацком пыльном пригороде, а мы уезжаем отдыхать и развлекаться! – О том, чтобы взять Гарри с собой, даже и речь не шла.

— От чего это ты собираешься отдыхать? От ничегонеделания, что ли? А–а-а! Ты переучился, устал получать двойки в Воннингсе, бедный Дадлик! Аж похудел, бедняжечка, с 58 до 56 размера. – Гарри сочувственно поцокал языком. Вес Дадли явно зашкаливал за центнер, хотя он и сидел на диете. Целых два раза в неделю по часу. – Смотри, как бы из‑за твоего веса самолёт в океан не упал. Сколько, говоришь, тебе мест в салоне выделили? Два? Три? Или ты полетишь в багажном отделении, потому что для таких, как ты, и размеры кресла не предусмотрены? Колобок в подтяжках! Почему у тебя вообще такое дурацкое имя? Это производное от додик, что ли, или дурик? Ай–яй–яй, ну и фантазия у твоих мамы с папой, я бы сто раз удавился, с таким‑то имечком! – Гарри, наконец‑то, научился дразниться.

— Ах ты, тощий заморыш! Глиста в обмотках! Скелет ходячий! Очкарик несчастный! И имя у тебя глупое, слишком уж простонародное! Радуйся хотя бы, что ты не Джон Смит, парней с таким именем даже бить приятно. А тебе я сейчас покажу, как дразниться, ты у меня допрыга–ешься! Применю на тебе пару приёмчиков из бокса! Я из тебя сейчас котлету сделаю и съем её на обед!

— Подавишься!

Дадли неуклюже развернулся, чтобы схватить Гарри за шкирку, но тот шмыгнул мимо, а толстяк задел локтем изящный столик на одной ножке. Любимая хрустальная ваза тёти Петунии опрокинулась и упала на пол, с мелодичным звоном разлетевшись на тысячу осколков.