Тётя Петуния была тут как тут.

— Что здесь происходит?! – взвизгнула она бензопилой. – Моя любимая ваза! О–о-о! А–а-а! Кто это сделал?! Гарри, я знаю, это ты, неблагодарный щенок! Мы приютили тебя, дали кров и пищу…

Началось, – подумал Гарри, – сейчас она скажет скольким они ради меня пожертвовали, во сколько им обходится мое содержание, обучение и воспитание… А ваза – лишь повод. – Смысл лекций тети Петунии с годами не менялся, сколько он себя помнил.

— Ради тебя мы пожертвовали спокойствием и благополучием нашей семьи. Дядя Вернон трудится в поте лица, чтобы прокормить тебя, я пренебрегаю собственным сыном, чтобы следить за тобой. Бедный Дадлик весь извёлся, похудел, (Что? На 200 граммов?) чтобы угодить тебе! А что мы видим с твоей стороны? Какой чёрной неблагодарностью ты платишь нам за добро и любовь…

Ей еще минут сорок распинаться, – подумал Гарри апатично, но при этом он постарался придать своему лицу настолько благодарное выражение, насколько возможно для мальчика, не ведающего, кого и за что он должен благодарить. Гарри уже наизусть выучил все эти обвинительные речи. Они, как‑никак, ведутся в доме Дурслей уже почти 16 лет.

Гарри не мог вставить ни слова в гневный монолог тети Петунии, чтобы оправдаться. Ведь не он же в самом деле разбил вазу, а бегемот–Дадли – мой котёночек. (И на каком это Вискасе он так раздобрел?) Ему надоело выслушивать стоны и ахи.

— Это Дадли разбил вазу, а не я! – громко сказал он, пытаясь перекрыть вой сирены, раз–дающейся из горла тетки.

– …как можно так беспардонно нарушать… Что–о-о? – не поняла тётя Петуния, прерванная на самой середине проникновенной фразы.

— Да не я это, это Дадли натворил, – повторил Гарри смиренно.

— Это он виноват, он, – притворно заканючил слоноподобный Дадли, выразительно шмы–гая носом. – Он меня дразнил жирным боровом, пончиком, жиртрестом, пузырём, толстопузом и беременным хомячком!