- Очень жаль: моё время истекло. Я больше не могу здесь находиться. Хорошо было с вами, но, увы...

- Мы увидимся? - спросил я.

- Всё может быть, Игорь Николаевич. Желаю успеха! Прощайте!

- До свидания, Кирилл Романович, - поправил я.

Он внимательно всмотрелся в меня и неожиданно крепко стиснул мою руку.

- Вы правы, до свидания.

Гость потушил на свечку, и как только наступила темнота, стало ясно - в камере его больше нет. Исчез - испарился и всё.

Кстати, забыл спросить, а елизаветинский переворот - не их ли рук дело? Ну да уже поздно, Кирилл Романович умчался в другое измерение, оставив меня одного. Я кое-как устроился и заснул. Сон был зыбким, грезилась разная ерунда: школьные годы; коммуналка, в которой мы раньше жили; женщина, очень добрая, излучающая добро и уют, она произносила ласковые успокаивающие слова, а сердце моё переполнялось нежностью.

'Мама', - всплыла подсказка в памяти.

Но она не была моей матерью. Я впервые видел эту женщину, однако, откуда во мне столько чувств? Может... она - мама Дитриха. Кирилл Романович говорил, что душа погибшего немца отставила отпечаток в теле. Тогда чем всё закончится? Не начнётся ли шизофрения? Каким образом, я смогу отличить свои мысли от тех, что могут принадлежать Дитриху? Нет, хватит. Так и на самом деле чокнуться можно.

С такими мыслями я проснулся, трясясь от холода. Да и есть хотелось со страшной силой, во рту давно уже ни крошки не было. Но никто не спешил включать обогреватель и не нёс чашечку утреннего кофе. До меня никому не было дела.

Чтобы размять занемевшие мышцы стал приседать, стараясь не стукнуться об потолок. Покачал пресс, отжался. Кровь забурлила. Жить стало лучше, жить стало веселей. Если б ещё голодный желудок не бурчал.

Интересно, где Карл, чем сейчас занимается? Сидит в одиночке или в общей камере, 'наслаждаясь' сомнительным обществом.