Писец удивлено посмотрел на чиновника и растерянно пробормотал:
- К розыску, Пётр Васильевич? Так на то ведь дозволение Андрея Ивановича быть должно... Как без него-то...
- С Андреем Ивановичем я завсегда договорюсь, - спокойно произнёс чиновник. - Давай-ка, Архип, на дыбу подвесь энтого. Пущай на себя пеняет. Виска, она правду покажет.
Надеюсь, услышав эти слова, я не побледнел как мел.
Меня подтолкнули к дыбе, завернули руки за спину. Палач накинул на них петлю, другой конец перекинул через крюк в потолке и резко потянул. Ноги оторвались от земли. В плечах что-то хрустнуло, от напряжения глаза едва не полезли из орбит, я ощутил страшную боль в выворачивающихся суставах и дико заорал. Так плохо мне ещё никогда не было.
Глава 7
Я вопил как оглашённый, хрипло хватал ртом воздух. Сил хватало только на то, чтобы не выдать себя с потрохами, не взять чужую вину, не навести поклёп. Рёбра трещали, руки не ощущались, мышцы не справлялись с нагрузкой, тело пронизывала острая боль.
Ой, мама, не могу... не могу больше. Как больно! Скорей бы всё закончилось... Гады, сволочи! Чтоб вас! И почему я?! Почему со мной?! Что же я такого сделал?! За что наказание?!
- Аааа! - сердце едва не выпрыгнуло из груди.
- Не говорил ли ты слов хулительных, сим заставив Звонарского руку на тебя поднять? - вопрошал раскрасневшийся Фалалеев. - Не поносил ли высокую монаршую особу? Неспроста же Звонарский противу тебя шпагу обнажил.
- Ничего такого я не говорил.
- Врёшь, мерзавец.
- Отпустите. Нет на мне вины. Я лишь защищал свою жизнь... Больно мне... Что же вы делаете?!
Фалалееву очень хотелось превратить дело из уголовного в политическое. И что тогда? Смерть, вырывание ноздрей, каторга, Сибирь? Может, взвалить на себя всё, признаться даже в том, что не делал, лишь бы избавиться от муки. Нет, я должен бороться, чего бы это ни стоило. Старайтесь, старайтесь, скоты. Издевайтесь. Отольются кошке мышкины слёзки. Ой...больно, больно как! Меня же инвалидом сделают. Козлы!