Я отчаянно матерился, но ругательства лишь распаляли мучителей, наслышавшихся в этих стенах такого, что мне и не снилось. Вряд ли их удивили мои трёхэтажные конструкции.

- Винись, а то огнём жечь буду! - рыкнул Фалалеев.

Я замычал как корова. На что-то другое при всём желании уже не способен. Вымотали, скотобазы!

- Что, что он сказал? - подпрыгнул чиновник.

- Запирается, - смущённо произнёс палач. - Ну да ничего, Пётр Васильевич, я ему сейчас встряску устрою. Запоёт аки соловей в роще.

- Устрой, Архип, устрой, голубчик, - с очень нехорошими интонациями сказал Фалалеев. - И веничком горящим по спине проведи.

Пришёл черёд удивляться палачу:

- Так тож в третий раз положено.

- Делай, Архип, что сказано. Давай-ка встряхни субчика, - разозлился чиновник.

Я заскрипел зубами. О том, что такое 'встряска' мне доводилось читать: верёвку, висящего на дыбе, слегка отпускают, потом резко натягивают, что может привести к переломам в локтях. Всё, амба... Ноги вновь коснулись пола. Сейчас, сейчас... Я зажмурился, в тайне надеясь, что умру от разрыва сердца, и пытка закончится.

- В чём дело, Пётр Васильевич? - от голоса вошедшего веяло энергией, добродушием и... огромной силой.

Я открыл глаза и увидел сжавшегося в комочек Фалалеева. Над ним нависал сухощавый мужчина высокого роста, со слегка вытянутым лицом, увенчанным высоким умным лбом; гладко выбритый; с почти незаметной ямочкой на подбородке, (второй едва намечался); нос длинноватый, исчерченный на переносице поперечной складкой, со своеобразным, будто живущим собственной жизнью, кончиком. Под карими насмешливыми глазами круги, как у уставшего, хронически не высыпающегося человека.