Гудерлинк заметил, как дрожат пальцы, и рассердился. Что, в самом деле, могло случиться с Алсвейгом? Скорее уж он, Гудерлинк, угодил бы в какую-нибудь неприятную историю по своей обычной рассеянности и мягкотелости. Не вызвали же Франка в его контору и не отправили туда! На это у них есть сотрудники помоложе, которые так и рвутся на поля сражений в надежде отличиться каким-нибудь драматичным репортажем. У Алсвейга уже давно не было необходимости в самоутверждении: его и без того ценили и берегли как хорошего обозревателя и аналитика…

Дверь хлопнула, вошедший стремительно приближался к столику, где сидел Гудерлинк. Выглядел он так, что писатель не сразу его признал.

– Франк! Господи, наконец-то! Ты промок до нитки!

Это было не главное. Лицо Алсвейга казалось таким же серым, как занавешенные дождем окна, и на редкость усталым. Журналист скинул плащ и повесил его на вешалку возле плоской электросушилки. Сомнительно было, чтобы это помогло: с плотной, потемневшей от влаги ткани на пол стекали целые водопады. Кепки на Алсвейге не было. Он провел по волосам, брезгливо стряхнул с ладони холодные капли. Вынул насквозь мокрый носовой платок, растерянно повертел его в руках. Гудерлинк поспешно протянул ему свой – вытереть лицо.

– Кофе с ромом! – заказ прозвучал лающе, как кашель. Писатель с растущей тревогой наблюдал за приятелем.

– Ты здоров?

– Надеюсь, пока да. Хотя санитарный кордон со вчерашнего дня еще придвинулся к нашему кварталу.

– Может, переедешь ко мне? Все-таки в центре безопаснее…

Алсвейг резко рассмеялся. Девушка, принесшая чашку, от неожиданности чуть не расплескала кофе.

– Томаш, забудь про безопасность! Это слово – из прошлого мира, из времени наших отцов, а скорее, даже дедов. К нам оно не имеет отношения. Ты слышал, что там случилось утром?

– Да, я как раз хотел тебя спросить…

– Не верь ни одному слову: все гораздо хуже. По крайней мере, число жертв можешь умножить на пятьдесят, не ошибешься.