– Боже мой…

Алсвейг жадно, в два глотка, опустошил свою чашку.

– Заказать еще?

– Нет, спасибо. По дороге сюда я принял аутохилер, алкоголь может помешать ему всасываться. Шахматы отменяются, Томаш, извини. Я сегодня не в форме.

– Вижу. Я и сам, честно говоря, уже расхотел. Думаю, тебе все-таки следует переодеться, не стоит рисковать. До моего блока ближе, чем до ваших окраин. К тому же, у меня еще остался коньяк…

Глаза Алсвейга задорно блеснули.

– Тот самый? Но аутохилер… Впрочем… Ты знаешь, чем меня заманить! Поехали!

Они вышли на улицу. Дождь и не думал прекращаться, вокруг стояла серая стена. Над пешеходными трассами в воздухе поблескивали прозрачные пластиковые секции, вода стекала по ним, разбиваясь на мельчайшие капли, отчего под навесами стоял промозглый влажный туман. Было холодно и от сырости трудно дышать. Весенние сумерки дрожали отблесками неоновых реклам, но сейчас в этом мерцании было что-то мрачное, почти зловещее. Сквозь пелену ливня судорожной синей зарницей то и дело взблескивал сигнальный фонарь над постом уличной полиции. Приятели прошли метров триста после него, и Алсвейг вдруг потянул писателя в сторону от тротуара, в какую-то нишу, где днем, кажется, помещалась торговая палатка, а сейчас никого не было. Гудерлинк опять встревожился.

– Что случилось? Зачем это? – удивленно и нервно спросил он, заметив, как друг что-то крутит, отвернув лацкан плаща.

– Пустяки, портативная заглушка. Подарок старого знакомца из германских спецслужб. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

От тона, каким это было произнесено, писателю стало еще холоднее.

– Обязательно здесь и сейчас? Ох, Франк… Хорошо, я тебя слушаю.

Алсвейг сосредоточенно помолчал и вдруг спросил то, чего Гудерлинк никак не мог ожидать:

– Что ты знаешь об адептах Ордена Чаши?

– О ком? Ну… Гм… Честно говоря, не очень много. А что?