По ходу поезда замаячил свет, и Гудерлинк почувствовал, что Алсвейг толкает его сквозь пышущую жаром щель навстречу этому свету, навстречу жуткому ветру, резанувшему по лицу, потом по легким. Писатель задохнулся, как в детстве, когда впервые попробовал курить; а сам уже падал, давясь собственным хрипом, потом, ударившись о смертельно твердую поверхность, катился вниз. Раньше, чем движение прекратилось, он потерял сознание.

***

Наверное, было бы лучше, если бы он умер. Какие-то серые тени ходили перед ним туда-сюда, а он даже не мог понять, открыты у него глаза или нет. Пора было вдохнуть воздух, но легкие не желали сокращаться, и голову распирало изнутри, как будто писатель только что поднялся на поверхность моря с большой глубины. К тому же что-то гулко и больно толкалось снаружи в ушные перепонки. Со временем Гудерлинк понял, что это голос, повторяющий его имя. А когда понял, наконец смог выдохнуть застрявший в груди крик.

– Тише, дружище! Это не перелом, просто сильный ушиб. Сейчас ты встанешь, и мы пойдем. Здесь оставаться нельзя.

Писатель с трудом разлепил губы. Правая половина лица была мокрой, влага попадала в рот, у нее был противный солоноватый вкус. Гудерлинк сморщился от отвращения и чуть снова не вскрикнул – кожу на лице обожгло болью. Алсвейг уже извлек из писательской сумки, которая каким-то чудом не потерялась при падении, санитарный пакет.

– Потерпи минуту.

Он вытер кровь и умело обработал ссадины друга аэрозолью. Антисептическая жидкость щипала так, словно в лицо впивались сотни крошечных острых зубок, но когда через две-три минуты она застыла эластичной маской, боль почти ушла и ссадины не кровоточили.

– Давай я помогу тебе встать.

Гудерлинк с трудом поднялся. Грудная клетка сильно ныла, но Алсвейг, скорее всего, говорил правду: это был ушиб, а не перелом. Сам журналист выглядел потрепанным и грязным, его щеголеватый плащ висел лохмотьями, но на лице не читалось никакой растерянности или жалости к себе.