– Франк, я сделаю, что ты хочешь! Мне, конечно, трудно поверить во все это… Я имею в виду – вот так, сразу… Но ты не должен уезжать один!

Журналист остановился и улыбнулся с искренним облегчением.

– Спасибо. Томаш, мне… Нам нужно доставить сыворотку в Рим. Это должен был сделать папский нунций, но он убит. И люди, которые изготовили сыворотку, тоже мертвы. Один из них успел предупредить меня… неважно, как именно. Я оказался в лаборатории как раз тогда, когда ее громили люди из интеллектуальной полиции, мне еле удалось уйти – через задние дворы, через промышленные блоки… Вот почему я опоздал.

– Они знают, кто ты?

– Не думаю. Надеюсь, что нет. Но могут достаточно быстро выяснить. В любом случае, мы должны торопиться: сыворотка может храниться вне специальных камер только одни сутки. У нас уже осталось двадцать два часа. До Рима на рейсовом осмофлайере – восемь с промежуточными посадками. На поезде было бы пять, но он проходит под районами боевых действий. Некоторые станции и туннели сильно повреждены. Мы не можем рисковать.

Мир, скрытый медленно редеющей дождевой завесой, казался призрачным. Гудерлинк растерянно моргал. Он был писателем, фантазия являлась продолжением его обыденной жизни. Но то, о чем говорил Алсвейг, звучало настолько мрачно и неправдоподобно, что не походило даже на фантазию.

– Поехали ко мне, – сказал он. – Тебе нужно сменить одежду, мне – собраться. Это не займет много времени. Кстати, а почему сыворотку нужно доставить именно папе? Почему ею не может воспользоваться кто-то из вашей… эээ… конфессии? Папа ведь и так считается святым? И потом, его возраст…

Алсвейг поморщился.

– Насколько мне известно, у папы гена Истины не обнаружено. Его святость – чисто человеческого свойства.