— Почему же нет? Мы ведь с тобой, Коля, прошли огонь и воду. Помнишь, как я тебя сопливым мальчишкой на факультете прикладной ботаники подобрал?

— Уж не попрекать ли ты меня вздумал?

— Что ты! Просить пришёл. И не за себя, заметь.

— Если ты о той чепухе с информационными полями, то мой тебе совет — возьми-ка ты отпуск и прокатись куда-нибудь в Японию. Или Бразилию.

— И не надейся! Я учёный, а не канцелярская бестолочь.

— Тогда науке пора обновлять свои кадры.

— Ты не можешь за всю науку решать, что ей нужно, а что нет.

— Мы тебя выслушали в прошлый раз. Ты показал, на что способен.

— Но у меня теперь есть доказательства, — я поднял вверх аплинфоль, который держал под мышкой.

Феофанов качнулся от него, как от пробирки с бактериями чумы.

— Чего ты боишься? Я могу тебе прямо здесь, не сходя с этого места, показать такое, что ты навсегда бросишь свою работу и будешь ходить за мной, записывая цитаты.

— Избавь меня, Боже, от такой счастливой участи! — вскричал Феофанов. — Иди домой. Проспись. А потом возвращайся, и мы обсудим, как тебе достойно уйти на пенсию.

Он повернулся, чтобы убежать по лестнице вверх, к спасительным дверям, но я не дал ему ни единого шанса. Коротко взмахнув аплинфолем, я опустил его на голову Феофанова.

Каюсь, не следовало этого делать. Но я просто не сдержался. Нервы, будь они неладны! В моём присутствии глумились над самым святым, что только есть у ученого — над неистребимой тягой к познанию. Или это он всё не мог мне простить того случая с Вероникой?

В общем, черепная кость у него оказалась крепкая — только шишку набил и ушибся немного, когда падал. Коробку конфет я ему в больницу передал, как положено. Вместе с извинениями. Но о новом выступлении на Совете не могло быть теперь и речи.

Умение менять тактику и стратегию по ходу боя — качество, отличающее великих полководцев и исследователей. Я обладал им сполна. Как только меня выпустили из отделения, я взял такси и поехал в редакцию «Ведомостей».