- Свет гаснет...

- Рано, рано! Вспомните, как ведет себя утопающий и держите, держите! Стоит дому завладеть батареей - плакала наша свобода.

- Держу, держу...

Свет мигнул пару раз, словно дом хотел рассмотреть что-то, и погас. В серых пятнах окон медленно проступал узор созвездий.

Прохрипев, смолкли краны.

- И в самом деле похоже на агонию, - прошептал Смолин.

- В доме еще тлеет жизнь. Что-то скользит по моим пальцам.

- Вы думаете, он будет до самого конца...

- А что ему остается?

Смолин вздрогнул.

- Воздух! Может быть, лучше...

- Отпустить и замуровать себя? Ничего, удушье не бывает мгновенным успеем.

- Вы ручаетесь, что окно сразу поддастся?

- Да, если ударить посильней.

Пол, казалось, вспотел от усилий - такой от него исходил теперь запах. Преодолевая брезгливость, Смолин пошевелил в темноте рукой, пока не нашарил какой-то отросток. Тот слабо ворохнулся. Словно теплый осязающий кончик мизинца прошелся по ладони. Это было невыносимо - Смолин тут же отдернул руку. Мертвая тишина дома больше не могла обмануть. В нем шла напряженная, жуткая своим безмолвием борьба. Живо представилось, как перестраиваются, агонизируют его ткани, как по всей массе дома в лихорадке снуют сигналы, мечутся связующие организм токи, слабея, гаснут, а дом инстинктом последнего усилия ищет приток спасительной энергии, ищет безумно, слепо, неотвязно, даже не ощущая, словно огромный, подсеченный ножом гриб... Или человек в беспамятстве, наедине с подступающей смертью.

Смолин почувствовал, что задыхается. Показалось? Он судорожно глотнул воздух, и новый вздох, вместо облегчения, перехватил горло тяжелым удушливым запахом, столь внезапным и тошнотворным, что сердце заколотилось в панике, а виски пронзила резкая боль.

- Послушайте, Юрков...