Поэтому мы молча переглянулись и Педро, как самый смелый из нас, с убедительно разыгранным удивлением произнес:

— А как же это может быть? Про разумные деревья нам еще ничего в училище не говорили. Ну, а пень ведь даже и не дерево.

— Мало ли о чем вам еще не говорили. В галактике и не такое попадается.

Хануфрий Оберонович отложил журнал, не торопясь набил трубку, поудобнее расположился в кресле и, выпустив клуб дыма, начал:

— Давно это было. Летел я тогда в свободном поиске. Задание было обыкновенной — обследовать сотни три звезд в одном из рукавов галактики. Работа, сами понимаете, скучноватая. В корабле ты один, поговорить не с кем, разве что с компьютером, а мне достался занудный экземпляр, который желал беседовать только о шахматах и математике. Так что… — Парсалов махнул рукой. — Планеты попадались неинтересные, у аборигенов на уме было только поесть да поспать, словом, на второй сотне я окончательно заскучал. И тут, то ли на сто сорок второй, то ли на двести восемнадцатой планете мне повезло. Но понял я это не сразу.

Как сейчас помню, планета эта мне сразу понравилась, была она зеленая, сплошь леса да лужайки. Крупных хищников там не было, и я, оставив на корабле тяжелый бластер, с удовольствием вышел прогуляться. Иду я — благодать, да и только: солнышко светит теплое, зверьки мелкие в траве бегают, птички квакают, даже деревья на наши дубы похожи. Вышел я на полянку посреди дубовой рощи и удивился — людей нет, деревья рубить некому, а вся полянка в пнях. Да и пни не простые, верхушка куполом, а на нем трава растет и как-то странно шевелится, хотя ветра нет. Подошел я к самому большому пню, потыкал его сапогом, призадумался, и вдруг в голове у меня голос раздался: — «Если не знаешь, что такое, так надо обязательно сапогом пинать?». Удивился я, огляделся — никого. Стал пень вокруг обходить, а в голове опять: «Да не мельтеши. Ты что, постоять спокойно не можешь?». Я так и сел, прямо на ту травку, что на куполе шевелилась. Что тут началось! Давно я таких слов не слышал. Вскочил, стою, пошевелиться боюсь. «А кто это?» — спрашиваю. «Да я, кто же еще?». «А где вы?» — говорю. «Да здесь же я, рядом. Пень я, неужели не понятно?».