Из‑за слов «если такое вообще возможно» посланец Афин покраснел снова. Но воины и моряки придвинулись поближе, и производимый ими шум в поддержку своего полководца становился все громче и громче. Гераклид уступил так грациозно, как только мог:

— Пусть будет так, как ты говоришь, о благороднейший. — Он произнес это слово не с уважением, а с укором. — Я выслушаю твой ответ завтра. Пока что… прощай. — Он повернулся и зашагал назад по направлению к «Саламинии». От его золотого венка с блеском отражалось яркое солнце.

Сократ стоял в очереди за ужином. Разговоры об Алкивиаде, гермах и богохульстве были у всех на устах. Некоторые из воинов полагали, что их полководец действительно совершил то, в чем его обвиняли. Другие же настаивали на том, что обвинения были измышлены для того, чтобы Алкивиада опорочить.

— Подожди‑ка, — сказал Сократ одному из своих товарищей, который распространялся о всевозможных прегрешениях, столь неугодных богам. — Изложи свои мысли еще раз, Евтифрон, если тебе не трудно. Я не понял смысл твоих слов, которые наверняка слишком мудры для такого простака, как я.

— С удовольствием, Сократ, — ответил гоплит, после чего повторил свои рассуждения.

— Прости меня, о наилучший. Я, наверное, действительно глуп, — сказал Сократ после того, как его товарищ закончил. — Я по–прежнему не вполне тебя понимаю. Ты утверждаешь, что прегрешения дурны, потому что они неугодны богам, или же ты утверждаешь, что они неугодны богам, потому что они дурны?

— Именно это я и утверждаю, — ответил Евтифрон.

— Нет, подожди. Я понял, что Сократ имеет в виду, — вступил в разговор еще один воин. — Ты не можешь утверждать и то, и другое. Одно из двух. Что именно ты утверждаешь?

Евтифрон пытался утверждать и то, и другое. Вопросы Сократа ему в этом помешали. Несколько афинян принялись над ним смеяться. Другие же воины встали на сторону не Сократа, а своего оконфузившегося товарища.