Воины и моряки одобрительно зашумели. Гераклид снова облизал губы. Он наверняка знал еще до отплытия «Саламинии», что вернуть Алкивиада будет непросто. Но знал ли он, что это будет настолько непросто? Алкивиад в этом сомневался. Издав что‑то вроде вздоха, Гераклид сказал:

— Проголосовав по предложению Теталла, сына Кимона, афинский народ одобрил решение о том, чтобы вызвать тебя домой. Подчинишься ты демократической воле Собрания или нет?

Алкивиад поморщился. Он никогда не испытывал почтения к афинской демократии, и при этом нисколько не скрывал своих чувств. Вот почему его ненавидели всевозможные демагоги, каждый из которых обожал слушать в Собрании звук собственного голоса. Он сказал:

— Я не могу надеяться на праведный суд в Афинах. Мои враги настроили народ в полисе против меня.

Гераклид мрачно нахмурился:

— Ты откажешься подчиниться воле Собрания?

— В данный момент я и сам не знаю, что сделаю. — Алкивиад сжал кулаки. Что ему хотелось сделать — так это выбить все самодовольство из стоящего перед ним толстого сиятельного глупца. Но нет, так не пойдет. Этого делать не следует. Сейчас он и сам, обычно столь быстрый и решительный, с трудом понимал, что делать следует. — Дай мне время подумать, о великолепный, — сказал он и полюбовался на то, как покраснел Гераклид от сарказма. — Я сообщу тебе мой ответ завтра.

— Ты хочешь, чтобы тебя обьявили мятежником против афинского народа? — Гераклид нахмурился еще мрачней.

— Нет, но я также и не хочу, чтобы по возвращении домой меня заставили пить цикуту, что бы я ни говорил или делал, — ответил Алкивиад. — Будь ты на моем месте, Гераклид, если такое вообще возможно, разве ты не хотел бы немного времени, чтобы поразмыслить над дальнейшими действиями?