Остальные наклонили головы в знак согласия. Юнец, на чьих щеках только–только появилась первая щетина, сказал:

— Он говорит за нас всех, Сократ. Мы нуждаемся в тебе гораздо больше, чем эта экспедиция.

— Как это один человек может говорить за другого, Ксенофонт? — спросил Сократ, после чего поднял руку. — Оставим этот вопрос для другого раза. Вопрос же для этого раза таков: почему я должен сражаться за мой полис с меньшим рвением, чем, скажем, он?

Он указал на гоплита, проходившего мимо лавки Симона. Забрало бронзового шлема было сдвинуто вверх, так что лицо пехотница оставалось открытым. На его плече покоилось длинное острое копье, а на бедре висел короткий меч. Позади него шел раб, несший панцирь, поножи и круглый бронзовый щит.

Критий утратил философское спокойствие, которого обычно не терял в компании Сократа.

— Да пусть вороны заклюют Алкивиада! — взорвался он. — Он не для того попросил тебя плыть с ним в Сицилию, чтобы ты разил врагов своим мечом. Ты ему нужен лишь для бесед, подобно тому, как какая‑нибудь гетера, которую он наверняка возьмет с собой, нужна ему лишь для согревания постели. Ты отправляешься туда лишь с одной целью — чтобы потешить его проклятую гордыню.

— Нет, — покачал головой Сократ. — Я отправляюсь, потому что это важно. Так говорит мне мой гений. Я слушал его всю мою жизнь, и он не разу не свел меня с верного пути.

— Теперь уж мы его не переубедим, — прошептал один молодой человек другому. — Когда у него в глазах появляется этот взгляд, он становится упрям как осел.

Сократ посмотрел на герму перед лавкой Симона, представлявшую собой каменный столб с грубо вырезанным лицом Гермеса наверху и гениталиями бога заметно ниже.

— Храни меня как следует, о покровитель путешественников, — пробормотал он.

— Будь осторожен, Сократ, — сказал кто‑то. — Смотри, чтобы тебе не оттяпали нос или фаллос, как многим гермам в прошлом году.