— Да, и народ говорит, что Алкивиад лично участвовал в этом богохульстве, — добавил Критий. Последовало многозначительное молчание. Не Критию было говорить о богохульстве. Он презирал богов не меньше, чем Алкивиад — однажды он заявил, что богов выдумали жрецы, чтобы держать простонародье в повиновении.

Но вместо того, чтобы указать на это, Сократ лишь сказал:

— Разве мы не видели, о наилучший, что нам не следует принимать слова на веру, не попытавшись сначала узнать, сколько в них содержится правды?

Критий покраснел и отвернулся, охваченный гневом. Если Сократ это и заметил, то виду не подал.

«И это все — мое».

Алкивиад посмотрел на триеры и транспорты, расположившиеся в Пирее, афинской гавани. Шестьдесят триер и сорок транспортных судов, которые должны были с минуты на минуту отплыть в Сицилию, источали все великолепие, на которое были способны их командиры–триерархи. Глаза, нарисованные на носах кораблей, казалось, с энтузиазмом смотрели на запад. Корабли были длинными, низкими и блестящими, а также узкими, почти как угри. Некоторые из триерархов отполировали бронзовые тараны так, что те сменили цвет с обычного зеленого (почти такого же, как у морской волны) на медноватый красный. Краска и даже позолота украшали носовые и кормовые мачты.

Гоплиты погружались на транспорты, которые представляли собой те же триеры, но несколько переделанные — два нижних яруса с веслами были убраны, чтобы освободить побольше места для пехотинцев. То и дело кто‑нибудь из воинов, перед тем как подняться по трапу на корабль, останавливался для того, чтобы обнять родственника или дорогого ему юношу — а то и гетеру, или же укрытую под накидкой от посторонних глаз жену, пришедшую попрощаться.

«Сто кораблей. Более пяти тысяч гоплитов. Более двенадцати тысяч гребцов. Мое. Все до последней мелочи — мое," — подумал Алкивиад.