— Я тут был ни при чем, — сказал Алкивиад. Он говорил это уже неоднократно — с тех самый пор, как произошли эти надругательства. — И кроме того, — добавил он, — здесь, в Сицилии, афинских граждан немногим меньше, чем в полисе.

— Таким способом тебе не увернуться, — сказал Никий. — Ты напоминаешь мне своего дорогого учителя Сократа, который использует неверную логику, дабы расправиться с верной.

Алкивиад уставился на него так, как если бы Никий был червяком, которого он только что раздавил подошвой своей сандалии:

— То, что ты говоришь о Сократе, было бы ложью, даже если б ты придумал эту фразу сам. Но ты взял ее из «Облаков» Аристофана, и прокаркал словно ворон, которого обучили говорить слова, но не обучили понимать их смысл.

Щеки Никия покраснели подобно железу на наковальне, по которому долго бил молот. Алкивиад побил бы его с удовольствием. Вместо этого, однако, он презрительно повернулся к Никию спиной. Но это снова направило его взгляд на «Саламинию». Там, на берегу, некоторые афиняне указывали на холм, на котором он стоял. Двое человек, чьи золотые венки указывали на официальность их миссии, двинулись по направлению к Алкивиаду.

Он быстро пошел им навстречу. Таков был его стиль — всегда и везде. Он хотел сам вершить события, а не ждать, пока они свершатся с ним. За Алкивиадом последовал Никий.

— Приветствую вас, друзья! — воскликнул Алкивиад, ощущая на языке вкус лжи. — Вы ищете меня? Я здесь.

— Алкивиад, сын Клиния? — формальным тоном спросил один из новоприбывших.

— Ты знаешь, как меня зовут, Гераклид, — сказал Алкивиад. — Чего ты хочешь?

— Я думаю, сын Клиния, что ты знаешь, чего я хочу, — ответил Гераклид. — Афинский народ приказывает тебе возвращаться в полис и защищать себя против серьезных обвинений, выдвинутых против тебя.