…А месяц спустя начались странности. Стали пропадать некоторые вещи, игрушки, еда. В доме появлялись мокрые следы на полу, пятна на одеялах и подушках. Ни с того, ни с сего открывались двери и окна. В один из вечеров, когда Хару уже ложился спать, в окошко его спальни кто-то осторожно постучал. Но когда он отодвинул штору, на улице никого не было.

А еще, очень редко, почти на грани сна, мальчик слышал тихий плач. Когда он рассказал о происходящем родителям, те отправили Хару к врачу, чтобы ему выписали лекарство. А после еще нескольких подобных уверений его положили в больницу.

Когда мальчик выписался, странности исчезли. Его мать постаралась взять себя в руки, и хотя порой плакала на кухне, делала это намного реже. Отец днями пропадал на работе, стараясь обеспечить младшего сына всем необходимым. И Хару, чтобы не тревожить заживающие раны родителей, никому не сказал о записке, написанной неровным почерком его сестры: "Помоги мне, братик!".

На последних словах голос доктора упал до шепота, словно ему было тяжело говорить. Казалось, внутри него страх недоверия борется с желанием найти понимающего человека. До боли сжав кулаки, мужчина заставил себя вернуться к разговору.

— Я хочу, чтобы вы кое-что увидели, — наконец сказал врач и протянул мне вытащенную из стола шкатулку. В тот момент, когда я открыла ее, сердце моё замерло. Внутри, на алом бархате, трепетно хранимая, лежала та самая записка. Глупая шутка? Способ вызнать правду? Нет, судя по потрепанному состоянию бумаги и разводам чернил, записке было много лет.

Я перевела взгляд на бейджик врача: Харука Атсуй, хирург. Еще раз произнесла про себя имя: Харука, Хару. Тот самый мальчик, о котором он рассказывал.