Огромная толпа целиком заполнила ее, и после того, как на меня пахнуло безлюдьем, это зрелище поначалу приободрило меня.

По-видимому, я пробежала мимо пурпурных плакатов, развешанных по аллеям, но здесь люди держали их в руках и размахивали ими. Ни на минуту не стихали крики. Огромные тела мужчин в грубой одежде, звон передаваемых из рук в руки бутылок, блеск солнца на бутылках, вскинутых к губам, — вот что я заметила. И устрашающую наэлектризованность воздуха.

Я нечаянно толкнула стоявшую передо мной толстую краснощекую женщину.

— Тебе отсюда толком ничего не разглядеть, девонька, — сказала она.

Передо мной и впрямь стояла стена из тел, и мне не удавалось заглянуть поверх нее. Лишь самые верхние из белых колонн и три купола Пантеона, горевшие золотом в ясном небе, виднелись над толпой.

И опять раздался ужасный крик, от него несло гнилыми зубами и вином, яростью и потом.

Я вырвалась из клубка живых тварей и пошла, а на ходу заметила, что на крыше экипажа, словно на утесе среди вздымающихся волн, стоят несколько женщин в хорошей одежде. Воинские перья сверкали в их завитых волосах. Они пили искристое вино, а одна крикнула: «Смерть проклятым мерзавцам сазо!»

Я еще ни разу не слышала, чтобы женщины ругались, разве что глупую мелочную ругань Пэнзи, которая визжала, уколов палец: «Ой, акульки!»

Добравшись до боковой улицы, я торопливо пошла по ней. Большинство магазинов оказалось заколочено. Раскрытые двери булочной, в которую я ходила раньше и где мне покупали пирожные, пялились на хмурую очередь. Несколько человек сутулясь стояли на пороге. Завидев меня, они скорчили гримасу, и мне почему-то стало стыдно.

Когда я вышла на Милю, с площади до меня все еще доносился шум толпы, однако здесь тоже царило странное затишье. На Пантеонной Миле никогда не бывало тихо. В дневное время ее заполняли процессии, с Поля Оригоса маршем проходили солдаты, неся сияющие медью трубы и изображение рыжеволосого бога войны на золотом шесте; я жадно следила за ними из окон нашей квартиры, и Пэнзи тоже.