— А вы решили поступить во Флот. Почему?

Ну вот, опять. Она отвечала на этот вопрос, когда впервые подала документы в Академию, потом во время вступительных интервью, потом на занятиях по военной психологии. Она протараторила объяснение, которое обычно устраивало всех, но оно утонуло в безучастном взгляде следователя.

— Только и всего?

— Ну да.

Она не настолько глупа, чтобы говорить о юношеских мечтах, о часах, проведенных ею в саду, когда, подняв голову к небу и любуясь звездами, она поклялась, что когда-нибудь доберется до них. Лучше не упоминать фантазии, а говорить практично, разумно. Никто не хочет иметь дело с мечтателями с широко раскрытыми глазами, тем более с фанатиками. Особенно если они прибыли из миров, ставших колониями человечества всего пару веков назад.

Но его молчание выудило из нее еще одну фразу.

— Мне нравилось думать о том, что я полечу в космос, — сказала она и почувствовала, как краснеет, как предательский румянец заливает лицо и шею. Она ненавидела свою светлую кожу, которая всегда выдавала все ее чувства.

— Ага, — ответил следователь, записывая что-то в блокноте. — Что ж, лейтенант, это все.

Пока все, говорил его взгляд. Допросы на этом не закончатся. Впереди еще много испытаний. Эсмей ничего не ответила, вежливо попрощалась — собственно, этого от нее и ждали — и вернулась в свое временное жилище.

Только после второй или третьей вахты на борту флагманского корабля она поняла, что ей одной из всех молодых мятежников предоставлена отдельная каюта. Она не знала, почему так случилось, ибо кроме нее были еще три женщины, однако все они ютились в тесной каюте. Эсмей была бы счастлива или, по крайней мере, рада разделить каюту с другой женщиной, но приказы адмирала не оспаривались. Это она поняла, когда спросила у офицера, которому приказано было следить за ними, нельзя ли как-либо изменить положение вещей. Он возмутился и рявкнул «нет» так громко, что у нее заложило уши.