Гольд, продолжая хохотать, бросил к ногам Дима пачку сигарет:

– Завтра ты ее еще раз ударишь, но только в морду. Мне нравится, когда вы, ханурики, бьете своих подруг.

Дим не слышал последних слов Гольда. Он уже балдел, устроившись на своем камне. Ему было хорошо, кашель перестал драть глотку. Он усмехнулся, увидев молодых хануриков, с завистью поглядывавших в его сторону.

– О!.. Боже правый! – услышал Дим сквозь подступившую дремоту.

Стонала Коншенс.

– Ты еще жива? – спросил он, повернувшись к ней. – Вот и хорошо. Иди ко мне.

Он укрыл ее полой грязного пиджака. Она вытерла окровавленные губы ладошкой, доверчиво прижалась к своему хозяину и затихла.

Так они и лежали. Изредка Дим открывал глаза и смотрел на устроившихся неподалеку молодых хануриков. Среди них ходили пестрокрылые дневные гивины. Дневные гивины отличались добрым нравом. Дим заснул.

«Ромашка, – шептал он, шаря рукой под кроватью. – У нее были белые волосы». Он нащупал карандаш. Зубами обнажил грифель и опять вперил взгляд в точку за холстом. «Кто-то сказал, что я похож на мать больше, чем на отца», – вспомнил вдруг он и отправился в прихожую. Остановился перед зеркалом, вытер рукавом пыльное стекло и долго вглядывался в отражение, пытаясь отыскать в нем черты, которые могли бы принадлежать забытому лицу.

Проснулся он поздно вечером. Уродец Торо разбудил его своей колотушкой. Дим высвободил руку из-под головы Коншенс, поднял с земли камень и, выругавшись, швырнул его в предвестника прилета ночных хищных гивинов.

Глянув на стену, Дим не испугался. Стена была красной, – значит, настал его черед. Он без суеты вытащил из-под камня давно заготовленную палку. Коншенс спала.

Он смотрел на чистый холст, на котором, как на экране телевизора, пробегали кадры знакомой жизни. Карандаш с обкусанным концом стал танцевать, оставляя след на холсте. Несколько минут – и появилось изображение небритого мужчины... За его спиной возникла тень птицы...