Оказываясь рядом с такими женщинами, мужчины охотно теряли головы и, напоминая собой павлинов, вовсю распускали перья в надежде добиться благосклонности. Лишь те из них, кто умудрялся не до конца уподобиться безмозглой птице, в какой-то момент начинали ощущать внутреннее беспокойство – что-то в Аглае определенно настораживало. Может быть, это «что-то» таилось в слегка опущенных уголках рта. Стоило ей перестать улыбаться, как в чертах лица тотчас же угадывался капризный ребенок, готовый без устали требовать понравившуюся ему вещь. Но только очень проницательный человек мог заметить, что эту особу переполняет стремление повелевать гораздо большим: а именно – судьбами людей.

Родись Аглая где-нибудь в Англии или Америке, ее наверняка ждало бы какое-то высокое предназначение. Она, несомненно, повела бы за собой суфражисток и стала бы крупной величиной в политике. Однако юная российская демократия оказалась пока не готова взвалить на плечи женщин дополнительную ношу в виде всей полноты политических прав. Вчера только какой-нибудь купец третьей гильдии Обмылков, убеждая избрать его гласным городской думы, приводил такой довод:

– Братцы! Супруга у меня нрава сурового – коли домой поздно заявляюсь, бранит, спасу нет. А так, всегда могу сказать, что был в собрании, по общественным нуждам.

И что теперь, прикажете встречаться с женой-занудой в зале заседаний? «Нет, господа, – рассуждали обыватели, – пусть там в Европах себе бесятся, а наши Дуньки обойдутся без равноправия. Хватит с них того, что получили право из-за жестокого обращения уходить от мужа и проживать по собственному паспорту». Поэтому, пока будущие участницы российского парламента играли в куклы, Аглае оставалось одно – диктовать свою волю окружавшим ее мужчинам, наказывая их тем самым за то, что они не позволяют ей повелевать целыми народами.