— Мы уезжаем, — сказал он ей.

— Уже? — огорчилась она.

— Уже. Я сказал и твоей матери, и твоему отцу. Возьмем сумки и поедем.

К дому, задыхаясь, бежала мать Аир, которая бросила пиршественный стол, как только заметила, что ее дочку уводят. Она обняла новобрачную и заплакала, но настоящей грусти не было. Аир понимала, что маме грустно расставаться, может быть, надолго, может быть, даже навсегда, но сама не думала о грустном. Ей хотелось посмотреть мир. Завернув за занавеску, девушка торопливо переоделась в простую рубашку и штаны, натянула сапожки, прихватила куртку, свернула свадебный наряд и вытащила во двор торбу со своим приданым. Хельд уже погрузил припасы, полученные от новых родственников, и затягивал ремни на сумках. Жене он подвел самого смирного из коньков, понимая, что она еще никогда прежде не сидела в седле. Забрал торбу с приданым, вскинул на плечо и подмигнул:

— Доверишь?

— Это не все. Еще два плаща. И лук.

— Да, твой отец мне его уже отдал. Прекрасный лук. А плащи где?

— Вот.

Он поднял их, аккуратно свернутые, с травы и взвесил в руке.

— Меховые! — протянул одобрительно. — Очень хорошо. Гердер, возьми.

Гердер нагнулся с седла и принял ношу. Это был черноволосый, смуглый, очень мрачный жилистый мужчина с обветренным лицом, неразговорчивый и всегда невозмутимый. Сложно было сказать, сколько ему лет — может, тридцать, может, все пятьдесят. Достаточно было посмотреть, как он двигается, чтоб понять — это опытный рейнджер, не первый и не десятый раз ходит в Пустоши, он их знает и легко даст отпор любой нечисти. Аир покосилась на его плечи, не рельефные и вроде бы щуплые, но, как казалось, столь же незыблемые, что и камни, вековые скалы, и, смущенная, отвернулась.

Хельд посадил жену в седло, последний раз махнул рукой и повел коня — сперва шагом, потом легкой рысью, чтоб девушка освоилась. Она довольно крепко сжимала коленками бока лошади и не оглядывалась. Говорят, это плохая примета — оглядываться.